Если же свет, который в тебе, - тьма, то как же велика эта тьма!

        ...о, если бы ты был холоден или горяч! Но так как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих. Ибо ты говоришь: "Я богат, разбогател и ни в чём не имею нужды"; а не знаешь, что ты несчастен и жалок, и нищ, и слеп, и наг.

        Роман "Бесы" является, вероятно, наименее изученным из "пятикнижия" Достоевского ввиду простых причин. При царской власти он подвергался едкой критике от больной революционными идеями интеллигенции, а после становления коммунизма и вовсе попал под негласный запрет на 54 года, в течение которых выходил в свет лишь в академических собраниях сочинений Фёдора Михайловича. Всё это сопровождалось агрессивными нападками на опальный роман. Столь же негативно было отношение критиков к главным героям книги. В них видели не более чем "уродцев" с набором психиатрических диагнозов.

        По иронии судьбы, впервые "Бесы" были изданы отдельной книгой лишь в 1989 году, на пороге крушения режима, порождённого революцией. Их резко реабилитировали и нарекли пророческими. Но при всей этой чехарде, происходящей в России, наибольший вклад в изучение глубинных идей романа и его галереи образов внесли европейцы. В первую очередь стоит вспомнить эссе Альбера Камю "Бунтующий человек" и его пьесу "Одержимые" - сценическую адаптацию "Бесов", изящный реверанс одного великого экзистенциалиста другому.

        Как бы то ни было, персонажей всё же успели изучить с разных сторон. В них видели отражение людей из окружения Достоевского в годы пребывания среди петрашевцев, паноптикум психиатрических заболеваний, воплощения философских и мистических идей, даже фольклорных образов. Но сравнительно мало сказано о вероятных прообразах в контексте книги, эпиграфом к которой служат строки из Евангелия. Меж тем Фёдор Михайлович любил библейские аллюзии. Например, князь Мышкин в черновиках романа "Идиот" фигурирует под фамилией Христов. При прочтении "Бесов", яркой и пламенеющей показалась мне связь Николая ставрогина с Иудой Искариотом.

        Главу "У Тихона" по сей день изымают из романа. Не может не удивлять то обстоятельство, что пушкинская шутливая фраза: "Я стал стыдлив, как наша ценсура", - не теряет актуальности в наш век, когда уже трудно чем-либо поразить. А меж тем без неё невозможно понять Ставрогина. Ни один из эпизодов так не освещает его душу. Даже в предсмертном письме, адресованном Даше, он словно рисуется: "Я пробовал большой разврат и истощил в нём силы; но я не люблю и не хотел разврата". Эту сильную фразу можно почитать за полуправду. Истинный же вид сердца Ставрогина является читателю лишь в сочащемся ядом восклицании Верховенского: "Врёте вы, дрянной, блудливый, изломанный барчонок!..", - и в удалённой главе.

        При её прочтении испытываешь почти что ужас, настолько открывающийся перед тобой сгусток острого психоза, болезненного сластолюбия, неожиданного мазохизма и маниакального стремления ломать чужие жизни, выворачивая души наизнанку, не вяжется с величественным, властным образом "царя равнодушия", как метко охарактеризовал Ставрогина Альбер Камю. Сцена насилия над Матрёшей становится апогеем этой бури, разрывающей на куски составленное ранее представление о герое. При этом очевидно, что Ставрогин - не педофил. Он хуже. Если можно представить, что педофилом движет порыв, то в данном случае был лишь холодный расчёт. Само действие не доставило ему никакого удовольствия, даже наоборот. Половой акт здесь - не цель, а инструмент. Николай хотел уничтожить беззащитного ребёнка. И он уничтожил.

        После из уст девочки, пытавшейся осмыслить произошедшее, звучит страшная фраза: "бога убила". Конечно, Матрёша ничего дурного не сделала. Она лишь взяла на себя грех Ставрогина. Может ли это означать, что перед нами не просто ребёнок, а символ? В её лице Николай надругался над самой идеей читоты, невинности и безоговорочного доверия. А все эти понятия божественны. Не даром именно она преследует его во сне и грозит кулачком, а не кто-либо другой из многочисленных жертв. Именно эта фраза в сочетании с последующим самоубийством рождает устойчивую ассоциацию с Иудой Искариотом. Трудно представить, чтоб Фёдор Михайлович не сливал идею богоубийства и повешение в единый, вполне конкретный образ. Речь идёт о человеке, который 4 года читал и перечитывал одну лишь Библию, ведь каторжникам не разрешалось иметь при себе других книг.

        Сама мысль о соотнесении одного из двух главных героев романа с евангельским сюжетом не нова. На это прямо указывает фамилия "Ставрогин", произведённая от др.-греч. σταυρός - крест. Но отчего столь одиозная личность получила такую почётную ассоциацию? Ставрогин далёк от князя Мышкина и с Христом его соотносить едва ли уместно. Даже муки не возвышают его. Есть в "Послании к Галатам" неприметная фраза: "проклят всяк, висящий на древе". Её можно отнести и к Иуде, и к Иисусу. Обя прокляты. Иисус, распятый, как разбойник, - в глазах людей. Повесившийся Иуда - в глазах Бога. Таков удивительный дуализм этих библейских героев. Они, как две стороны одной медали, того самого серебрянника, брошенного в пыль, неразрывно связанны. Даже смерти их зеркально отражают одна другую. Осторожно предположу, что эта взаимосвязь может быть отражена в фамилии Ставрогина.

        Бытует мнение, что Николая мучили угрызения совести. В самом деле, образ погубленной девочки являлся ему. Но на мой взгляд, здесь кроется ещё одна параллель. Как и Иуда, Ставрогин накладывает на себя руки от невозможности испытать подлинное раскаяние, способное принести облегчение. Он не выдержал ещё и ужаса перед перспективой оказаться наедине с собственной душой, о которой Лиза сказала: "Мне всегда казалось, что вы заведёте меня в каое-нибудь место, где живёт огромный злой паук в человеческий рост, и мы там всю жизнь будем на него глядеть и бояться".

        Ставрогин ведь так и не понял, что на самом деле совершил, втоптав в грязь девочку, любившую его первой трепетной любовью, отплатив вульгарным, мерзким насилием за чистые, целомудренные поцелуи, исполненные детского восторга перед величием его красоты. Истинный ужас содеянного не был открыт ему. Пресытившись миром, в котром не осталось ни боли, ни наслаждения, ни власти, ни унижения, неизведанных им, он кончает с собой в 28 лет, повесившись на щедро намыленном шёлковом шнурке. Ни одна из робких попыток покаяться и наказать себя не спасла его. "И бросив сребренники в храме, он вышел, пошёл и удавился".